В кафе

(основано на реальном событии)


Было уютно, как дома, когда зимним вечером за наш столик в литературном кафе в центре Москвы подсел современный прозаик, «настоящий классик», по определению Наташи. Он одновременно представлял классический типаж «народника»: невысокий, с небольшими голубыми глазами, очень натуральный, каким может выглядеть лишь истинный представитель demos. Наш непринужденный разговор коснулся российской истории, а затем как-то неуправляемо соскользнул с некой хрупкой грани и рухнул в топкую пучину истории кавказской войны. Я чувствовала, что продолжаю срываться, но не прекращала говорить. Я говорила, освобождая слоистые пласты боли, до сих пор немые и не вполне сознаваемые мной самой, открывая путь для хлынувшего «потока», вопреки обстоятельствам и здравому смыслу. Я сознательно и вместе с тем неуправляемо нарушала негласное табу, возможно, просто потому, что вышел его срок. Я впервые говорила после того, что прояснилось наконец для меня долгими бессонными ночами, – о том, что судьба не дается, нет, она неустанно рождается за обманчиво безмятежным течением будней в лоне непроницаемого мрака; я видела, как она сплетается тонкой паутиной, которая оказывалась на самом деле пульсирующей пуповиной между мной и народом; и невидимые вездесущие пауки сплетали тонкую, но удивительно прочную нить моей единственной судьбы, которая начинала светиться над бездной тонким одиноким лучом, обозначая путь от жизни к смерти, с которого я не могу никуда свернуть. Я говорила, что именно нам, нынешней интеллигенции, выпала участь набраться мужества, чтобы впервые взглянуть на страшное лицо прошлого, как бы от него не скрывались, как бы его не замалчивали, оно безмолвно требует от нас, чтобы мы признали его таким, каким оно есть и дали ему настоящее имя. Наше прошлое – это наша тень, или бельмо на глазу, – оно всегда с нами. Наше прошлое – это настоящее, ведь время – это замкнутый зеркальный лабиринт, в котором только каждый раз все снова и снова повторяется, многократно отраженное кривыми зеркалами. Наша сожженная история назойливо маячит перед нами и требует полного, честного разрешения, ведь она получала только разные клички, кому-то нужные, и никогда – настоящего честного имени. Я говорила, понимая всю нелепость происходящего, несмотря на то, что ненавидела собственный спонтанный душевный стриптиз. В моих угловатых фразах, приглушенных, почти афоничных от противного волнения, проскользнуло слово «геноцид». «Какой же геноцид, голубушка? – впервые доброжелательно спросил прозаик сквозь заросли густой светлой бороды, – геноцид – это когда уничтожается мирное население. А таких фактов не было». Я попыталась возражать, но поняла, что бесполезно: даже если бы я показала ему эти страшные документы, над которыми я ревела, забыв о стеснении, обо всем на свете, он мог бы заявить, что они – подделка. «Да царизм в то время спас Кавказ! И не только Кавказ», – продолжил он довольно уверенно и спокойно. Я молчала, не в силах выдавить из себя ни слова. «Если бы не царская Россия, вас бы сожрала Турция или Англия. Словом, кто-нибудь бы да съел. Я вас понимаю прекрасно, но ваш подход идеалистичен. Есть лишь суровая реальность, все остальное – лишь прекраснодушные разговоры».

Меня заволакивала какая-то знакомая липкая муть, – ощущение, появившееся не так давно: странная помесь бессилия, усталости и безнадежности. Я внезапно поняла, что прозаик говорит голосом большинства. «Все-таки зря вы затеяли этот разговор», – почти с досадой сказал писатель, сослался на неотложные дела, поцеловал мне руку, щеку моей подруги и исчез.

 

«Я расскажу тебе одну сказку, – сказала Наташа, когда мы остались одни. – На одной планете жили муравьи и богомолы. Они жили очень дружно. Их символом были две взаимно перпендикулярные линии, сходящиеся в одной точке, попросту говоря – крест. Но однажды они не сошлись в объяснении значения этого символа. Богомолы верили, что главной линией является вертикальная, которая была направлена вверх, а муравьи утверждали, что главная линия – горизонтальная. Богомолы стали усерднее молиться богу, а муравьи – размножаться. Вскоре размножившиеся муравьи заговорили о мировом господстве, а также о том, что им не хватает пространства, и пошли войной на богомолов».

– И что?

– И одержали верх, ведь богомолов было мало.

Я ухмыльнулась.

«Знаешь, аристократия и народ – из одного корня», – неожиданно продолжила Наташа, коснувшись прежней темы. Я встрепенулась: эта мысль билась последнее время где-то рядом со мной. «Да, на самом деле это просто разные проявления народного духа, – продолжила Наташа. – Кому-то нужно было сыграть на «непримиримом противоречии между народом и аристократией». На самом деле противоречия есть между всеми, непримиримые противоречия есть даже внутри каждого нормального человека, по крайней мере, на каких-то определенных этапах его жизни. Но настоящее противоречие – между духовным и бездуховным. Реальное противоречие – только в этом.

– Кажется, я поняла. Кто-то ведь инициирует или умело поддерживает заблуждения масс! Стрелки переводятся в первую очередь на противоречия между нациями, классами и конфессиями – всегда, во все времена, повсеместно, чтобы отвлечь от самого главного – мирового передела земель, ресурсов, богатств и огромных денежных потоков! Но кто за этим стоит?

– Этого мы никогда не узнаем. Хотя догадаться можно: уж и не помню, кто сказал, что в развязывании войны нужны только три вещи: деньги, деньги и еще раз деньги. Кажется, весь мир – это только сцена, за которой стоит несколько кукловодов. Они – авторы всех сценариев, в том числе, мировых войн.

Кажется, в моем взгляде отразилось недоумение:

– Как, и ты из тех, кто верит в мировой заговор? Но это же смешно!

– Даже не сомневайся. Хотя все гораздо проще, чем «заговор». Просто план, за последствия которого никто не отвечает.

Я тяжело соображала.

– И никаких вариантов нет, чтобы узнать, кто за этим стоит?

– Думаю, никаких. Эта – золотая игла, что лежит в сундуке, который висит на суку дуба, что растет на необитаемом острове, о котором никто не знает… и так дальше… Змей Горыныч скрыт не так как в сказке, – получше.

– Знаешь, сейчас весь мир снова превратился в Вавилон, – продолжила Наташа, неспешно закурив. – Уже относительно давно. Давно все перемешалось, стало неопределимым. Народ – это те немногие, в ком независимо живет некий напряженный дух с неповторимым лицом. Он-то и определяет единство любой этнической общности. А есть еще эти самые… назовем их «бухгалтеры».

– Почему бухгалтеры?

– Потому что для них важна прибыль. И только. В любых формах, любыми средствами. Разговоры о гуманизме, морали – очередной трюк, чтобы увести в сторону от бесперебойной добычи прибыли.

В какой-то момент мне показалось, как перед нами вздрогнул и медленно покачнулся невидимый плотный занавес. «Средства для уничтожения изобретают лидеры этих «бухгалтеров». Они планируют и осуществляют передел мира. Это они придумывают или поддерживают противоречия по сословному, конфессиональному или национальному признаку. Они умело играют на коллективном бессознательном. Их нельзя недооценивать – они очень сильны, изобретательны. По сути – это реальные руководители мира».

В моей памяти неожиданно всплыл разговор о женской дискредитации, затеянный Мышкой. Я повторила ее версию, а затем неожиданно для себя продолжила то, над чем мучительно размышляла долгими бессонными ночами, прежде чем для меня все это стало очевидным.

Наташа заинтересованно слушала. «Я так понимаю, что женская дискредитация – самая невинная маленькая статья в существующем теневом, мировом институте дискредитации, – добавила я. – Вероятно, он давно действует на всех уровнях – политическом, общественном, личном. Какие-то крупные политики дискредитируют страну, которую хочет колонизировать могущественная империя, чтобы будущая колонизация была оправдана. Какие-то закулисные силы дискредитируют неугодную властям общественную организацию или структуру. Могущественная властная система дискредитирует влиятельную личность, над которой она потеряла политический или идеологический контроль. В свое время великое советское государство миллионами штамповало «врагов народа». Дезинформации верили другие миллионы, которые пока еще не являлись врагами! Абсурд, но в это верили даже умные люди! Дискредитировали диссидентов. Этим занимались определенные люди, которые сидели в солидных государственных учреждениях, обслуживающих государственную идеологию и политику. Оклеветанные личности, партии, государства, народы… Дезинформация, которая запускается с молчаливой инициативы некоторых представителей властей. Я думаю – это сложная грязная система защиты, которая существует затем, чтобы всеми способами противодействовать тем, кто может поколебать разные формы власти над массами.

Но весь ужас состоит не в этом устойчивом многоликом феномене дискредитации и дезинформации, а в том, что он работает без проигрыша. Эти штампы, иногда до смешного примитивные… они действуют на подсознание, от них не освободиться. Гигантская мировая паутина лжи. Она руководит миром».

У меня было странное ощущение, что такая же ситуация уже была со мной, настоящее dega-vu: вот так же мы уже где-то сидели и примерно то же говорили… Мистификации в духе Воланда


Параграф «Воспоминания»

(основано на исторических и реальных фактах)


Я машинально шла в сторону дома. Моя голова напряженно пульсировала. Ни я сама, никто в моем окружении ни на минуту не мог усомниться в совершенстве советского строя, который я с удовольствием воспевала в детском и юношеском хоре. Мы знали все его величие и очевидные преимущества, выросли с сознанием своей особой избранности и полной признательности Советам в нашем благополучии, и моя мама в приливе благодарности любила повторять: «Кем бы я была без советской власти?.. Да никем… Я ей всем обязана…».

Ясный солнечный образ родного отечества в моем сознании стремительно помутнел. Я вспоминала спокойные сдержанные рассказы бабушки, которые мне казались просто сказками – о – людях, эмоциональные завораживающие картины рассказов Жанос, больше напоминающие фантасмагории, обрывки разговоров многочисленной родни, которые я тоже считала скорее женскими досужими разговорами, результатом расшатанных нервов. Все эти разрозненные воспоминания пребывали, как выяснялось, на самом дне моего сознания в глубокой спячке, а теперь, разбуженные, оживали и, спрессованные временем, плотно закручивались в одну длинную спираль, напоминающую модель молекулы ДНК. Несвязанные фрагменты информации, воспринятой в разное время, складывались теперь сами собой разноцветными кусочками мозаики в определенный рисунок. Только сейчас я начинала понимать свою необъяснимую холодную отстраненность и равнодушие, которые ощущала от восприятия всех парадных проявлений социализма, начиная от школьной «Зарницы», кончая длинными подробными трансляциями съездов партии по всем средствам коммуникаций. Для меня стала различима нескончаемая багровая дорожка, которая тянулась из-за невидимой дальней точки черного горизонта.

Я вспомнила о далеких предках бабушки, которые погибли совсем юными на правобережье Малки; тогда в 1779 году в течение одного сражения Кабарда лишилась почти всех молодых аристократов, что шли в авангарде войска. Теперь в этом месте вырастал высокий рукотворный каменный курган, и многие наши родственники со стороны бабушки ежегодно ездили туда, наряду с другими потомками погибших.

Вспомнила услышанный рассказ от кого-то из своих теток о двух близнецах из отряда Хаджи – Берзега Герандука, которые были убиты в одном бою при разных обстоятельствах, но после смерти приняли одну позу; самого же предводителя воины перед боем привязывали к седлу – он был без руки и без ноги.

Из моей памяти всплыл рассказ – воспоминание о предке Пшикане, который возвращаясь из зейко (военный поход, наездничество) встретил по дороге длинную вереницу соотечественников, отправлявшихся в Турцию. Он горячо убеждал их остаться, однако не убедил. Доехав до дома, собрал вооруженный отряд и нагнал беженцев.

– Эй, Даутоко! – крикнул он самому влиятельному из них, который поднял целый аул. – Ты помнишь, как мы отбили твою сестру от похитителя, которого ты для нее не желал?

– Помню, Пшикан.

– Значит, ты помнишь, что я потерял в перестрелке своего человека.

– И это помню, Пшикан.

– Тогда я не потребовал с тебя ничего, сам заплатил семье погибшего.

– Я никогда не забуду этого, брат.

– Этот человек был свободного сословия, да к тому же уорк. А потому это был дорогой выкуп.

– Я знаю это.

– А теперь я требую его с тебя, Даутоко. Отдавай мне шхауасэ (выкуп) за моего человека.

Пшикан с вооруженным отрядом перекрыл дорогу Даутоко. Большой выкуп, который потребовал Пшикан, не под силу был беженцу, оставившему почти все свое имущество. Затевать вооруженный конфликт Даутоко не мог – с ним были женщины и дети. Проклиная Пшикана, он вынужден был вернуться со своими людьми домой.

Вспомнила рассказы бабушки о том, что какие-то властные люди из красных забирали молодых уорков, и они проезжали на своих белых, вороных и буланых хуаре – конях мимо затемненных всевидящих окон домов, отразившись в них последний раз тонкими и прямыми, как струны, в праздничных черкесках. Больше их никто не видел.

Сельские старики рассказывали отцу в моем присутствии о знаменитом абреке Кертове Исмеле, который с шестьюстами всадниками воевал против коллективизации. Он сумел вернуть с рынка украденное в его отсутствие стадо баранов, принадлежавших ему. А позже догнал машину «черный ворон» и вывел из нее беременную жену, арестованную по приказу Калмыкова. После рождения ребенка Калмыков прислал подарок для новорожденного и его матери. В конце 30-х годов Кертов был расстрелян органами НКВД. Местная газета ограничилась маленькой заметкой о том, что наконец пойман и расстрелян известный бандит. А в Италии был снят фильм о нем, как о герое, возглавившем последнее антиколониальное восстание.

Вспомнила рассказ о близком соседе в ауле бабушки, который сдал все свое имущество и стада в 1917-м, а к 1937-му снова был богат, так как работал со всей своей семьей с утра до ночи, и в этом же году в цветущем колхозном саду был расстрелян его 87-летний отец, а он с двумя братьями сослан в Сибирь, откуда вернулся только средний.

Вспомнила о другом, у которого было 1000 баранов, и когда один околел, он купил недостающего на рынке, – не к лицу было сдавать советской власти 999. Его младший брат, франт, правил собственным фаэтоном, запряженными резвыми гнедыми, в безукоризненно белых по локоть перчатках, с румяным лицом и тремя родинками на левой щеке. Он дарил девушкам веера, расшитые его сестрами изысканным золотым шитьем, нарукавники, футляры для ножниц и для часов. Эта семья приютила мальчика-сироту, который вместе со всеми работал, ел и спал. Но позже мальчика принудили написать, что хозяева использовали его батрацкий труд. Братьев вывезли в товарняке вместе со скотом, и никто из них не вернулся. Вдову старшего с тремя дочерьми раскулачивали пять раз; последний раз снесли крышу и сорвали стеклярусные бусы с шеи пятилетней девочки, и зимой на всех в доме падал снег; и средняя девочка заболела и умирала на единственной оставшейся скамейке. Под скамейкой сидел теленок, которого она гладила. Но за теленком приехали красные в бричке, и мать умоляла: «я сама приведу вам теленка после смерти дочки, это все, что ей осталось», но они все-таки увели и теленка. А две другие девочки целым днями сидели у ручья, который пересекал соседний плодоносящий сад, и просили: «Ялахъ, Ялахъ, зы мыарысэцук къыдэт!» (Аллах! Пришли нам одно яблочко!).

Вспомнила о каком-то дальнем родственнике моего отца, у которого три раза забирали «лишнюю землю», – гектар прекрасного сада; его вырубили и пустили под колхозное поле, и оно вскоре перестало плодоносить.

К нам часто приходила мамина подруга, преподавательница университета, приехавшая из Средней Азии, улыбчивая, застенчивая. Я хорошо помнила ее рассказы о жизни в ссылке. В детстве она была очень худой – не могла адаптироваться к жаркому климату и почти ничего не ела. Летом приходилось бегать по улицам бегом, так как обуви не было, а на пятидесятиградусной жаре горели подошвы. Их подкармливал медом ссыльный пожилой кабардинец, статный, подтянутый красавец, из Абзуановых. Его назначили пасечником, и он должен был отчитываться за каждый грамм меда. Ссыльный князь крупно рисковал, когда после каждой первой выжимки собирал соседских детей из репрессированных, наливал им в огромный плоский таз мед с палец толщиной, и дети черпали его своими деревянными ложками.

Она рассказывала, что испытывала невыразимые мучения, когда ей расчесывали длинные густые волосы, которые сначала мыли прогретой на горячем солнце сывороткой, а потом обильно смазывали керосином, чтобы не завелись насекомые, – мать и бабушка слушать не желали, чтобы отрезать косы. Когда девочка очередной раз плакала, не желая расчесываться, мать пообещала в обмен на болезненную процедуру какой-то сюрприз. Им оказалась книга родного кабардинского поэта, которую мать каким-то чудом раздобыла в местной библиотеке. Автором оказался отец моей матери, А. Шаоцуков. Малышка на следующий же день принесла книгу в класс и сказала, что у кабардинцев тоже есть свои поэты. Вскоре все узбекские дети знали наизусть переведенные на русский кабардинские стихи.

Ее бабушка Лафишева жила одной мечтой – умереть на родине. Однажды, решившись, она нелегально выехала – отправилась на перекладных на Кавказ. Паспорта репрессированным не выдавали, чтобы они до конца положенного срока находились на спецпоселении. До Кабарды она добралась благополучно, но, уже находясь дома, вынуждена была скрываться от властей, и попеременно жила у своих родственников: в Нальчике, Баксане, Псыхурее. Но кто-то донес в милицию, что живет старушка без документов. Бабушку арестовали и посадили, а через месяц под конвоем отправили с семьей назад в Узбекистан. Там же она вскоре умерла и была похоронена.

Мамина же подруга рассказала мне о своих соседях по ссылке. Мать этого адыгейского семейства была очень слаба, – так и не привыкла к жаре. Когда же она получила извещение о смерти своего брата, у нее отказали ноги. Стояла 40-градусная жара, женщина все время просила пить, а арык находился в километре от дома, и две старшие дочки, десяти и шести лет, бежали до арыка за водой с единственным ведром. Возле источника скапливалась масса народа, и девочки, пока ждали очередь, изнывали на жаре. Они с трудом вытаскивали из колодца тяжелое ведро, которое поднималось бесконечно долго, так что за это время вода успевала нагреться, и сами выпивали чуть ли не половину, но не напивались. Пока они бежали домой, спеша напоить больную мать, остаток воды расплескивался, и они приносили четверть ведра. Мать отпевала несколько глотков («она уже совсем теплая») и протирала лицо. Так же, как все остальные, дети должны были выполнять дневную норму по сбору хлопка, вставали в шесть и работали весь день на бескрайнем хлопковом поле. Материнскую норму выполняла старшая десятилетняя девочка, которая работала наряду со взрослыми. К ним был приставлен надсмотрщик, который хлестал отстающих и опоздавших. Ничто не учитывалось – ни болезнь, ни возраст. Однажды он ударил плетью старушку, и тогда муж больной женщины, широкоплечий гигант, замахнулся вилами на надсмотрщика: «Еще раз ударишь, – и я тебя убью», тот ни на шутку испугался, стал поосмотрительнее.

Среди ссыльных самой большой драгоценностью была вода с родины. Ею бредили больные, она снилась во сне. Воду присылали флягами одному ссыльному из самого Зеленчука, ее тайно высылала сестра, передавала со знакомым машинистом железнодорожного состава. К нему выстраивалась длинная очередь соседей. Он угощал казаков, украинцев, всех ссыльных с несметных окраин страны: «Пейте, пейте, дорогие, такой воды больше нет в целом мире!»

Однажды мы с братом отказались от рыбьего жира, и отец рассказал нам историю про своего ленинградского преподавателя – филолога Вайнера, который сидел в Соловках. Он был небольшой, но нехрупкий. Политических подселяли к уголовникам, так же обошлись с Вайнером. Сокамерники каждый день его избивали, били лежачего, ногами. Но он каждый раз вставал на ноги, даже тогда, когда был почти в бессознательном состоянии, держась за стенку. Профессора поместили в лазарет, он с трудом оправился. Его вернули к уголовникам. Но с тех пор он был в авторитете, и его никто не трогал. Жена ему часто присылала посылки, но они никогда не доходили до адресата. Тогда Вайнер попросил присылать ей только рыбий жир, на который никто не посягал. Благодаря ему профессор сохранил здоровье.

Вспомнила рассказ наших знакомых из села, которые когда-то давно вселились в конфискованный дом, по тем временам очень добротный и просторный. Однажды к калитке подошла прилично одетая старушка. Смущаясь, она объяснила, что жила в этом доме до выселения, и теперь он ей все время снится – до сих пор. Она обратилась к хозяевам со странной просьбой: «Мне ничего не надо, только заночевать под старой грушей». Хозяева просили заночевать в доме, но она отказалась. Наутро старушка поблагодарила хозяев, ушла и больше не возвращалась.

Вспомнила историю о молодом человеке, у которого расстреляли отца, владельца железнодорожной ветки, и конфисковали имущество. Вся его семья погибла, но сам он успел скрыться в горах. На протяжении всей жизни он хвалил вождей в период их правления и ругал, когда они умирали. Он так привык к страху, что продолжал бояться по привычке, даже когда ему уже реально ничего не угрожало.

Бабушка рассказала мне о судьбе некоторых женщин своего и окрестных аулов, которые позже, когда я подросла, были дополнены страшными подробностями кем-то из ее родственниц. Всех женщин княжеских и уоркских родов в какой-то день согнали к одному сараю на самой окраине аула, в котором их насиловали, а потом ставили к краю предварительно вырытой ямы и расстреливали. Из них уцелела одна, которая приглянулась офицеру и позже стала его женой, за что он был разжалован и с позором изгнан из рядов Красной Армии. Его самого сослали в 37-м, и он не вернулся. Вскоре ей помогли нелегально эмигрировать во Францию, где она стала процветать: открыла доходный салон по пошиву модной одежды. Однако жестокая ностальгия по родине заставила ее порвать с благополучным существованием и вернуться на Северный Кавказ под чужим именем. Вдовствующая княгиня повторно вышла замуж после войны, за потомка рода Гелястановых, который тоже скрывался под вымышленным именем. Но год спустя, в 1948-м, её второго мужа разоблачили и арестовали, а впоследствии расстреляли. Она умерла на родине, в нищете.

Друзья моих родителей, русские, во время поминок маминого отца, моего деда, тихо сказали: «Этот режим под каток пустил всех без разбора, и русских положил чуть ли не больше, чем во вторую мировую». Они рассказали о своем отце, которого депортировали в Астрахань на корабле. Он все время наблюдал за женой, которая держала на руках умирающую дочку. Женщина все время смотрела на воду, чтобы не повернуться лицом к людям и не обнаружить страдания. Внезапно ее спина стала содрогаться: она беззвучно рыдала над умершей девочкой. Если бы она выдала себя – тело ребенка тотчас выбросили бы за борт. Жена просидела неподвижно до самой ночи, плотно прижимая к себе тело ребенка. В темноте, когда все заснули, отец вытряхнул из большого сундука необходимые вещи, вырвал из рук жены тело дочери, положил его в чемодан, придав ему положение зародыша в утробе, но чемодан не закрывался, тогда он с силой надавил на крышку, так что кости громко хрустнули.

Сестра моей бабушки, сохранившая редкую память, назвала однажды всех братьев одного родственного рода Коновых, которых арестовали и расстреляли с сыновьями в течение нескольких дней: Бачмырза, Тлекеч, Дзадзу, Беслан, Тепсаруко, Хажмуса, Алихан. Двух братьев из рода Муртазовых и их сыновей расстреляли в один день. Несовершеннолетним мальчикам из знатных семей приписывали года, доводя возраст до нужного предела, и отправляли в лагеря. Так, направили одного в Соловки в отсутствие матери, а когда та вернулась, то слегла с горя и больше не встала. Перед смертью сказала: «Если сын когда-то вернется на родину, я хочу, чтобы он у моей могилы станцевал кафу. Я услышу». Ее сын вернулся тридцать лет спустя, но таким больным, что танцевать ему так и не пришлось.

Многих подростков скрывали на чердаках и подвалах соседи, а позже помогали бежать за пределы республики и страны. Дочери княжеских родов, оставшиеся на родине, меняли фамилии и также, как все другие женщины, весь световой день отрабатывали свои трудодни за 37 рублей в месяц. Как другие матери, они рыли для своих маленьких детей глубокие ямы, чтобы те не расползались, застилали их соломой и оставляли малышей и грудных детей в одиночестве, пока сами проходили мили, пропалывая колхозные грядки. Одна мать оставила в яме маленькую дочку, а вечером нашла её, онемевшую от ужаса; прошло время, но девочка так и не заговорила. Так же, как другие женщины, они во время Второй мировой войны распахивали колхозные поля на коровах. Среди коров попадались умные, которые хорошо помнили о своем истинном предназначении и не соглашались с тяжкой навязанной ролью. В семье наших родственников была такая буренка. Когда ее запрягали, она садилась. Ее били, стегали кнутом – она не шевелилась. Вставала только тогда, когда распрягали.

Во время репрессий было уничтожено большинство княжеских и уоркских родов, почти все их фамилии исчезли. Лишь некоторые потомки были разбросаны в Средней Азии, Закавказье, северной периферии России, и небольшая часть проживала за границей.

Помню, как бабушка однажды сказала в сердцах, когда её кто-то обсчитал: «Раньше, например, считалось за честь вернуть потерянные золотые часы. А теперь за честь их присвоить. После семнадцатого, когда к власти пришли другие, и честь стала другой. Теперь в почете ловкие, те, что лучше других могут провести, чтобы любыми путями обогатиться. У русских есть хорошая поговорка: «Барин уехал, а ливрейный холоп решил заменить его».

Я вспомнила чей-то рассказ о двух дальних родственниках, что чудом уцелели на родине. Один из них, 17-летний, находился в тюрьме за конокрадство отца, когда были арестованы и расстреляны все члены его семьи. Теперь он доживал свои дни в самом отдаленном районе города. Другой, из рода Тамбиевых, разругался с властями и не получил обещанной квартиры. Он прожил всю жизнь в маленькой комнате молодежного общежития, выстроив непроходимые стены из своего одиночества.

Вспомнила, как всего неделю назад мой молодой родственник при встрече покачал головой и обронил, говоря о своей родне: «Нынче из Хамурзовых почти никого не осталось…».

– Из каких Хамурзовых?– удивилась я.

Он странно посмотрел на меня и спросил: «Выходит, ты ничего не знаешь?» И попытался перевести разговор в другое русло. Но я упорствовала: «Расскажи мне все, я имею права знать…». И он рассказал, что после революционных репрессий и массовых расстрелов уцелевшие представители одного из наших родов поменяли свою настоящую фамилию на «пролетарскую». В тот же день я пошла к своей пожилой родственнице: «Кто тебе сказал?» – осведомилась она и неожиданно расплакалась. «Может ли это быть?» – твердила я. «А как ты думаешь, разве могли отдать за неровню твою прабабушку, урожденную Кунижеву? Раньше такого не допускалось. Весь род сослали в Среднюю Азию, ни один не вернулся». Она продолжала беззвучно плакать. «А Лиуан, твой дядя, – вылитый Тембот. Такой же красавец». Она говорила так, будто все они были живы. Позже я выяснила, что Тембота расстреляли в «чистке».

Его отцу сказали перед высылкой: «Возьми только самое ценное». И старик вывел своего коня. Но коня конфисковали.

Вспомнила своего приятеля, юношу-фольклориста, который поехал собирать сведения и фольклорные записи у бабушки-кабардинки, которая доживала свой век в захудалой деревеньке на Ставрополье. Она оказалась последним отпрысков Наурузовых. Когда он заговорил на кабардинском, старушка заплакала: «Бог услышал мои молитвы и послал тебя, мой мальчик! Я уже не надеялась услышать родную речь!» Она рассказала все, что знала и следующей ночью умерла. Ее единственная дочь оказалась невменяемой – ушла в запой. Юноша кинулся искать муллу, – среди православных такого не оказалось. Тогда он срочно позвонил братьям в Кабарду, те выехали со священником и через несколько часов были на месте. Они сами похоронили старушку по адыгскому обряду, строго соблюдая этикет. Соседи удивлялись: «Мы думали, что она одинокая, а оказалось – столько родственников!» На сороковой день он справил саадака, объехал с жертвенными кулями всех своих друзей и близких.

Восьмого марта 1944 года балкарцев, карачаевцев, чеченцев, ингушей, без объяснений изгнали и увезли в Среднюю Азию. Людей грузили в вагоны для скота. От родственников и друзей-балкарцев я знала, что во время долгого мучительного следования часто умирали старики, дети, больные, их трупы на ходу выбрасывали из поезда. Во время эпидемий путь вдоль железнодорожного полотна был усеян трупами. Переселенцев селили в бараках, которые кишели клопами. Это были хитрые твари: они исчезали, когда зажигался свет, и мгновенно появлялись, когда его тушили. Однажды применили дешевые ядовитые инсектициды, в результате некоторые люди умерли от отравления, а клопы остались. У одной девушки-балкарки, поселенки, которую поставили сплавлять лес, были прекрасные волосы, которые она заплетала в косы. Однажды бревна разошлись, и она провалилась в ледяную воду. Бревна сомкнулись над ее головой, но защемили волосы, они остались на поверхности. Девушку вытащил за косы старик, которые с ней работал. Другая молодая женщина работала на лесоповале. Она присела за дерево справить нужду, в нее стали стрелять. Она чуть не поплатилась жизнь за свою опасную стыдливость: нужду можно было справлять во время работ только в положении стоя. Женщину спас ствол дерева.

Самые сильные мужчины в ссылке занимались тем, что долбили замерзшую землю для могил. Землю долбили по несколько дней. Могил нужно было очень много, особенно для первой волны поселенцев, – для них была домом голая тайга. Обычным промыслом для женщин и детей (с 10-летнего возраста) был сбор личинок муравьев, а летом – сбор ягод. Сильных молодых женщин определяли на лесоповал.

Вспомнила недавнюю научную конференцию в Абхазии, во время которой я познакомилась с известным ученым из Москвы – пожилой женщиной-даргинкой. Она единственная пустилась исследовать древние руины резиденции абхазских царей X века в Лыхны, с молодой энергией увлекая меня за собой. От тонкого лица с изысканными чертами, тонкой, высокой фигуры, исходила величественная женственность и несломленная сила, которая странным образом сочеталась с хрупкостью. Поднимаясь по широкой парадной лестнице в конференц-зал, я увидела ее впереди себя, неспешно шествующую и прямую, и смогла оценить ее стиль, равнозначный непреходящему, острому еще вкусу к жизни, к женской жизни: черная шелковая юбка в широкую складку с разрезом, в узком проеме которого мелькали стройные ноги, обутые в лакированные, с закрытым носом, черные босоножки на низкой шпильке. В короткой частной беседе я узнала, что род ее отца был уничтожен до последнего человека. В 1937 году был расстрелян отец, видный даргинский ученый, проживающий в Москве. Он выучил племянника – тот окончил юридический факультет МГУ, превратившись вскоре в преуспевающего молодого специалиста. Вскоре он переехал во Владикавказ, женился, но был арестован и расстрелян. Она сказала об этом скупо, почти сухо, будто все еще иссушала собственную неизбывную боль, давно изгнанную за пределы сознания.

Тогда же я познакомилась с милым, интеллигентным человеком, потомком репрессированных кумыкских князей, мать которого оказалась ссыльной черкешенкой, депортированной в 30-е годы в Дагестан. Он поведал о воспоминаниях своей матери, когда ее, сонную маленькую девочку, спешно волокли ночью по снегу к ожидавшей повозке, на которую погрузили лишь необходимый скарб, и она впервые увидела, как плакал отец, которого тогда же сослали. Из ссылки он не вернулся.

Вспомнила оброненную фразу матери: «Надо же было уничтожить одних, чтобы пришли другие, ненастоящие. Нарождается новый небывалый класс господ, только теперь уже это – не аристократы, в них больше нет былых древних традиций и былой культуры, корень перебит… Именно поэтому они, возможно, и неуничтожимы… Они никому и ничему не принадлежат, только себе… Перекати – поле…» Я запомнила недоумение, почти растерянность на ее лице от этих мыслей вслух.

Вспомнила недавнюю передачу о шести братьях-бесленеевцах, бывших владельцев одного из адыгских аулов. Их репрессировали и разослали в шесть разных окраин страны. Когда началась Вторая мировая война, все они записались добровольцами на фронт и прошли через всю войну. Одного из них дважды представляли к званию Героя Советского Союза, но после долгих проволочек заменили звание на орден.

Вспомнила, что моя пожилая родственница, которая уже ничего не видела, продиктовала на память фамилии и имена 28 мужчин нашего рода, что воевали во Второй мировой. Из них не вернулись 13. Из этих тринадцати 11 были неженаты. Теперь она, спотыкаясь от слепоты, безрезультатно обивала пороги всех общественных инстанций, добиваясь для них памятника в своем селе.

Вспомнила о недавно установленном памятнике в черкесском ауле Бесленей, который отразил облики детей блокадного Ленинграда. Тридцать восемь сирот, опухших от голода, приютил по домам этот аул, и они стали родными детьми для каждой из семьи, еле сводящей концы с концами. Там же жили русские люди, нашедшие кров после гражданской войны, они уходили на фронт из этого аула, своего нового дома, и когда они не возвращались, их оплакивали как родных детей. О них слагали песни: «…Их глаза походили на чистое небо весны…».

Мне рассказали об одной многодетной вдове из рода Карабугаевых. Ее мужа расстреляли по доносу, вместе со многими другими. Она знала только, что фашисты накануне выкопали яму, а после расстрела свалили в нее все тела. Вскоре услыхала от людей: вроде на пустыре, на окраине соседнего села. Вдова взяла сани, лопату и пошла со старшей племянницей наугад, нашла захоронение по рыхлой земле, еще чернеющей на белом снегу. Женщинам приходилось ходить несколько дней подряд, копать стылую землю и перемещать неподъемные закоченевшие трупы, пока они не нашли тело. Они откопали и убитого соседа, погрузили мертвых на сани, привезли домой, обмыли и захоронили по всем правилам на родовом кладбище.

Я вспомнила брата моего деда, который так походил на его фотографии, сухопарого, с яркими голубыми глазами и неизменной белозубой улыбкой. После немецкого концлагеря, из которого он бежал, его выслали в Сибирь на 25 лет. Он вернулся в срок и привез жену-сибирячку, которая спасла его от голодной смерти.

Я почти ничего не знала о своем деде-коммунисте, возглавлявшем СЕЛЬПО, который три раза записывался на фронт, несмотря на бронь, и погиб во Вторую мировую. Он оставил жену и семерых детей, из которых старшим был мой отец, – его назвали в честь русского друга дедушки. По ночам отец, который был подростком, с другими соседскими мальчишками воровал кукурузу и арбузы на колхозных полях. Это была смертельная охота – сторожа стреляли на поражение, так отец потерял двух своих друзей, но благодаря ему семья выжила в послевоенный голод. Отец, немногословный и сдержанный, лишь однажды рассказал нам, увидев, что мы с братом оставляем недоеденный хлеб, как он студентом каждый день терял сознание от голода и едва не умер в послевоенном Ленинграде, когда у него украли карточки на хлеб. Ежедневно он переправлялся через замерзшую Неву в парусиновых тапочках и заимел первый в своей жизни костюм перед выпускными экзаменами, когда его премировали за отличную учебу. Мать и младшие сестры отца по полдня собирали камыши, стоя по бедра в воде местного болотца, к их ногам присасывались голодные пиявки, которые отпадали только после того, как округлялись и увеличивались втрое. Камыш сушили, разминали и плели корзины, которые за бесценок продавала на рынке бабушка, черноволосая, смуглая, иронских голубых кровей, с изящными руками, красоту которых не испортили долгие страшные годы послевоенного вдовства. Половину вырученных денег она отсылала папе в Ленинград, выполняя последнюю волю погибшего мужа: выучить старшего сына, чего бы ей этого не стоило.

И другая бабушка: длинная шея, прозрачная белая кожа, серые глаза с пушистыми ресницами до высоких бровей (я понимала, почему из-за нее стрелялись на дуэли два кабардинца-белогвардейца), но такая же прямая и высокая, как и папина мать, будто до конца жизни они так и не сняли жесткого девического корсета; раннее вдовство с четырьмя маленькими детьми в голодном послевоенном городе, где ее лишили талонов как вдову военнопленного, и где не было и сантиметра земли для маленького приусадебного хозяйства, за счет которого выживал народ.

Вспомнила свою недавнюю поездку на море в Лазаревское. Мы поселились в одном из маленьких домиков. Отец в один из вечеров, глядя на вечернее море, неожиданно произнес, взглянув на меня: «Где-то здесь жили мои предки, абадзехи». Я спросила, почему же он не знает никого из них. «Они теперь в Турции, наша фамилия образовала там целое хабле. Только один мой прадед бежал в Кабарду. Поэтому нас так мало». Мои дальнейшие горячие расспросы ни к чему не привели. Похоже, отец и сам толком ничего не знал. Тем же вечером наша хозяйка, с которой я подружилась, веселая и разбитная, жаловалась мне на «бесчинства местных дикарей», которые вот уже пятый раз сносят памятник генералу Лазареву, герою кавказской войны, в честь которого исконное адыгское название местности было заменено на Лазаревское. «И ведь надо же, делают это по ночам, как воры!», – добавила она возмущенно. Старик-сосед, неразговорчивый и угрюмый, который зашел по делу, сказал: «Этот «герой» уничтожил 13 шапсугских аулов. Я бы сделал не так: я снес бы памятник днем, чтобы все видели, особенно власти». И сразу же ушел, не сказав о своем деле.

И тут я вспомнила улицу имени Ермолова в Пятигорске, который не так давно был центром «пятигорских черкас» – кабардинцев. Я еще застала времена, когда Ермоловым пугали адыгских детей. А еще где-то, возле селения Головинка, собирались ставить пятиметровый памятник Головину. Головинка выросла на месте абадзехского аула, одного из тех, что были уничтожены этим же генералом. Вспомнила размеренную речь экскурсовода, которая рассказывала о «южной жемчужине – Анапе». При этом она сказала, что Анапа и Новороссийск, бывший Цемез – адыгские названия, и перевела их. Она повествовала о 12 военных укреплениях доблестной армии, которые были построены от Анапы до Новороссийска. Теперь большинство топонимов носят имена этих отличившихся дивизий. А в Армавире был поставлен памятник генералу Зассу, превзошедшему по жестокости самого Ермолова. «Неужели, – подумала я, – никому из властей не приходит в голову, что могут испытывать в душе оставшиеся адыги! То, что невозможно озвучить и при этом ничем нельзя выжечь из себя! Мы – фантомы. Нас будто бы и нет вовсе».


Новая притча (стилизация)


…Во все времена божественные правители в человеческом обличье были несовершенны, и тогда пришел новый бог. Он оказался с ликом старым, как сама земля, но ускользающим, неуловимым. Он менял свои личины, но никогда не показывал истинного лица. Да и было ли оно? Как ни пытались апостолы новой веры выразить его сущность видимым символом, не нашли ничего другого, как запечатлеть самый простой и надежный образ – долларовую купюру. Она-то и стала видимым и невидимым знаменем нововерцев.

В то время, пока Черкесия истекала кровью, Новый бог успел завоевать весь мир. Он уже почувствовал на себе завораживающий взгляд Горгоны и окаменел. Бог начал с постройки гигантского рынка, где покупалось и продавалось решительно все, поговаривали даже, что оружие, новое страшное зелье, и даже, как в старину, – люди. На привычно скромных улочках городов, а потом и аулов выросли вывески небывалой пестроты и откровения. Если раньше они были красного цвета в тон старого бога, и к ним как-то привыкли, то теперь от яркости и пестроты рябило в глазах. Доллар принес чужие лица на щиты и вывески с диковинными призывами и словами: «Кока-кола! Лучший напиток в мире! Пейте охлажденным!» Порой народ путал названия товаров с такими же иностранными названиями магазинов. На броское и короткое «Спрайт» они заходили в промышленный магазин, но оказывалось, что здесь торгуют напитками. Вместо скудного, но добротного старого товара с постоянной ценой теперь лежал новый; он отличался красотой необыкновенной и количеством чудовищным, но на первых порах беда заключалась в том, что мало кто до конца понимал его предназначение. Однако ситуация с прежних времен почти не изменилась: если раньше товар невозможно было пробрести по причине дефицита, то теперь – по причине цен, ибо последние напоминали необъезженных жеребцов – так же скакали и лягались. Старики только качали головами, ибо для такого они слов не знали. Но веками выработанное недоверие к непроверенным новшествам, порядкам и лицам держало их на длинной дистанции от этой мишуры, от которой болели их старые глаза. Однако молодежь, раз почуяв магический запах роскоши и комфорта, отдавалась им с одержимостью фанатиков новой веры. Их неудержимо влекли блестящие небывалые формы, и они досаждали старикам ничуть не меньше неуправляемых цен и пустого кошелька.

Чужой бог неуклонно входил в силу: рынок упорно разрастался и запускал свои щупальца повсеместно; будто грибы после дождя, появлялись беленькие лавочки, ларьки и магазинчики с таким новомодным оформлением, что перед ними робели даже бывалые горожане. Те, что посмелее, ступали на белоснежные полы, как на гладкий лед, с неловким чувством, опасливо озираясь, но ретировались очень скоро, едва завидев цены. Большая часть магазинчиков и ларьков сгорала в пламени зажигательной смеси или взрывалась гранатами, которые подкидывали конкуренты или чаще – рекетиры. Понадобилось долгое время, чтобы народ уяснил себе суть новой профессии: так звали негосударственных сборщиков налогов с негосударственных же объектов, дающих хоть какую-то прибыль. Другие ларьки горели в смысле переносном – в пламени непомерных налогов, собственной нерасторопности или простой жадности, а еще дальше – низкой покупательной способности. Это новое мудреное понятие было, тем не менее, освоено быстрее всего, ибо означало отсутствие денег и бедственное положение народа – то, что было всегда знакомо, неизменно и старо, как мир. То же касалось других незнакомых названий, например, «минимальный прожиточный уровень», который стойко удерживался ниже допустимого предела и умудрялся сползать еще ниже. Если обычные денежные курсы остального мира двигались по синусоиде, то кривая рубля обрела теперь одно направление – вниз, причем отличалась удивительной устойчивостью: она давно спустилась ниже горизонтальной оси координат, называемой «допустимой чертой бедности», но также целенаправленно и упорно продолжала свое центростремительное падение, обретя направление вертикальной оси координат. Но народ, привыкший и не к такому, как-то жил.

Рынок тем временем распухал и уже напоминал больного при отеке Квинке: первые этажи жилых многоэтажных зданий, торцы и пристройки одноэтажных сельских домов превратились в сплошной торговый ряд, а те, что еще не успели «перестроиться», – торговали из окон собственных квартир. Если раньше адыги знали только продажу излишков собственного товара, то теперь торговля из занятия презренного стала массовым и даже почетным. Если раньше женщины весь световой день бесплатно отрабатывали на колхозных полях свои трудодни, то теперь проводили время на рынке, торгуя чем придется, оставляя детей одних или на попечение стариков. Ничего другого не оставалось, ибо отлаженная семью десятками лет бесперебойная производственная машина-гигант умерла в одночасье и была раскручена и разворована до винтиков со скоростью производительности труда передовиков первых советских пятилеток.

Завозимые чужестранные товары требовалось сбывать любой ценой, – и в жизнь адыгов вошла реклама: пестрые вывески первых рыночных лет. С тех пор вывесок стало намного больше, а вид их – намного смелее: то там, то сям выставлялись голые и полуголые женщины с длинными ногами, в позах, которые не могли привидеться в самых смелых юношеских снах. Наряду со своим телом они демонстрировали сбываемый товар. Старики поспешно отводили глаза и с чувством сплевывали, парни же дурели на глазах и пускались искать таких же. Правда, жен продолжали выбирать в основном по-старинке. Они легко и азартно усваивали жаргон и русский мат, с известным удовольствием платя дань презрения этой жизни, которую без презрения могли воспринимать лишь слабоумные, козлы, одним словом. Девушки спускали последние сбережения родителей, лишь бы обрести заветную вещь и хоть немного приблизиться к чудесному идеалу. Надо сказать, именно им быстрее всего удалось достичь сходства с новыми образцами западного бога. Очень скоро существенная внешняя разница была почти стерта: умелый грим, стильная прическа, изысканный дорогой туалет (вечерний и преимущественно черный почти на все случаи), самая смелая длина юбок, которая кончалась там, где начинались стройные молодые ноги и, главное, европейская раскованность и неизменная улыбка. Вот только вечно недовольным старикам все казалось, что маскарад этот – с дешевых рекламных щитов, роликов и фильмов, что транслируют по телевидению изо дня в день, с утра до утра. (Относительно западных фильмов вердикт стариков был один: американцы показали все, что можно и нельзя было показать, и рассказали на разный манер обо всем, о чем можно было рассказать, а теперь, когда уже нечего показывать и рассказывать, они сочиняют то, чего не может быть, и только морочат людей). Западный наряд, говорили старики, такой ценой и такими усилиями уже не наряд, а образ жизни, насажденный шайтаном, смелость туалета такая вызывающая, что ей ну никак не сойти за «смелость», а раскованность так демонстративна, что раскованностью уже не назовешь, а как назвать, – для такого у стариков не было слов, ибо такое никогда не случалось, и они лишь горестно качали седыми головами. За чужой одеждой, манерами и рекламными улыбками они ясно видели адыгскую неулыбчивую душу, которую бросало потерянным суденышком в мишурном хаосе новых времен, где не было ни малейшего проблеска, чтобы увидеть спасительную кромку берега.

Новый бог привел с собой своих демонов – сильных, неуничтожимых. Первым было новое зелье. К нему не пришлось долго привыкать, ибо оно было вездесущим. И снова стали погибать отцы, сыновья, внуки. Погибали женщины. Бывало, из одного городского дома или одного сельского хабле за год выносили три-четыре тела. «Уж лучше бы продолжалась война, –плакал седой старик, потерявший сына-алкоголика и внука-наркомана, –лучше бы они погибли, как мой дед и отец, в честном бою! Я бы утешался, что они ушли как мужчины. А здесь вместе со смертью я получил позор. Чем же мы так прогневили Бога?» Но наркотик превращался в грабителя, насильника, убийцу, опустошал дома, разваливал семьи и рода, ибо под его действием любая жизнь рассыпалась, как карточный домик. И если чума, холера и оспа отступили, то появилась другая, более страшная угроза. На нее не было противоядия, оружия или молитвы, – она была всесильна, – и начался новый мор.

Проявления других демонов были не так очевидны, но не менее разрушительны, ибо незаметно проникали и прорастали в сознании людей, неузнаваемо меняя их. Они продолжали говорить о чести и постепенно теряли веру в это понятие, на котором стояла вся прежняя жизнь. Продолжая говорить о старой чести, они думали о новой, ибо новая означала лишь одно – деньги, а старая постепенно превращалась в пустой звук. Они все еще продолжали петь песни о мужестве, но уже не вслушивались в слова, ибо мужество без денег выглядело теперь так же нелепо, как средневековый воин без доспехов.

Девушки не переставали мечтать о любви, но теперь это была любовь к богатому возлюбленному, а если встречался богатый, то все чаще закрывали глаза на отсутствие другого эпитета – «любимый». Если во все времена в невесте ценили старые добродетели, то теперь первым выяснялся вопрос, богата ли она. Целомудрие из понятия духовного и самого широкого сузилось до судебно-медицинского.

Маячившая 70 лет на горизонте обещанная идея коммунизма, на приближение которой положили всю свою честную жизнь и тяжкий труд поколения советских людей, однажды растаяла и обратилась в горькую дымку воспоминаний, – реальностью стала одна пенсия, которой не хватало на лекарства. Появились дома со странными названиями «Дом ребенка», куда сдавали брошенных или ничьих детей, или тех, кого не могли прокормить нищие родители; или «Дом престарелых» – сюда отдавали никому не нужных беспомощных стариков. Таких домов не было у адыгов испокон веков, как не было лишних людей; одиноких детей и стариков досматривал род, – такому никогда не было названия, и старики только молча и горестно качали седыми головами.

Если раньше любой мужчина втайне мечтал о власти собственной силы и благородства, а женщина – о власти красоты и добродетели, то теперь все мечтали лишь о деньгах, ибо они покупали любую власть. Кроме безгранично разнообразных форм видимой материи – суши, воды и воздуха, оказалось, что за деньги можно было приобрести союзников, друзей, покровителей, помощников, учителей, учеников, адвокатов, поваров, слуг и массажистов, музыкантов, певцов, гувернанток, садовников, телохранителей, любовников, мужей, жен, детей и родителей. Покупали и продавали голоса избирателей (доллар за одну штуку, или тридцать серебренников) – так что теперь обсуждались не личные качества избирателей и их программы, которые просто печатались на листках бумаги, но не читались, а количество денег, которым обладал избираемый в правительство.

Покупали «суррогатных» матерей, которые вынашивали чужих детей и продавали своих. Покупали и продавали органы взрослых и детей. Покупали и продавали живых людей. Те, что еще из последних сил сопротивлялись долларовому богу, пытаясь оставаться на честном государственном окладе, вскоре превратились в глазах общественного мнения в простое посмешище, так как бюджетная зарплата, за которую невозможно было полноценно отовариться один раз на рынке, являлась откровенной насмешкой. И честным гражданам ничего другого не оставалось, как вливаться в необъятный поток мелких коррупционеров. Так все повернулось вспять и вернулось на круги своя, и народ вновь пришел к рабству, но теперь к тотальному. Уже не люди правили деньгами и товаром, а деньги и товар – людьми. Нетленными оказались строчки одного джегуако, из Кабарды, что сложил песню почти сто лет назад:

Серебром кошель набит,

Бьет он бедных, не жалея.

Чем он толще, тяжелее,

Тем худей, слабей бедняк.

Всех, кошель, ты свел с ума,

Но когда проклятье минет,

С кошелем, наверно, сгинет

И убогая сума.

(А. Хавпачев «Кошель», перевод С. Северцева)

Невидимая сила денег состояла еще и в том, что они могли покупать блага невидимые: здоровье, величие, честь, уважение, учебные места, отметки, дипломы, власть, влияние, заботу. Покупались рабочие места и возможность их сохранения, особенно прибыльных. Для этого часть дохода относилась вышестоящему начальнику, от него – более вышестоящему, и так по цепочке, пока мутный, растущий поток (имеющий необычное свойство не стекать вниз, как водится, а забираться наверх), тщательно скрываемый от непосвященных глаз, не оказывался наверху … «финансовой пирамиды». Вся жизнь определялась теперь деньгами, точнее, их количеством. Когда говорили, что «человек живет хорошо» – это означало – богато. И наоборот. Правда, еще находились чудаки, которые утверждали, что не все можно купить, особенно любовь. Но эти выглядели бедно и странно и вызывали жалость и подлинное удивление, которое само по себе было давно забыто.

Если раньше для адыгов бесценным даром была любовь, то теперь она продавалась ни за грош. Вместо боевых турниров стали популярны соревнования, которые вскоре превратились в любимый вид спорта, который оживленно обсуждался в массах. На них обсуждали… женщин. Девушки с тревогой всматривались в лицо каждого поклонника: кто это? Тот, кто хочет полюбить или использовать и предать? И снова, как прежде, женщины стали заковывать в невидимые железные коншиба (корсеты) свои души, сердца и тела, и продолжали ломаться женские жизни и судьбы. «Настоящие львы остались на полях сражений, – говорили старики. – Остались сплошь трусливые шакалы. Им нужны жертвы, чтобы убедить себя и других в том, что они – львы. Не дай Аллах попасться в их стаю человеку с подлинным величием – растерзают в клочья. Но теперь, когда настоящих мужчин почти не осталось, они губят женщин. Когда жизнь женщин не в их власти, тогда они уничтожают то, что уничтожить легче всего – женскую честь». И они сокрушенно качали седыми головами: такого не было испокон веков, каждый адыг во все времена мог пожертвовать собой ради женщины, потому что в каждой была заключена священная тайна будущей жизни.

Все поменялось местами: теперь истинно любящая женщина могла быть объявлена презренной, а та, что выходила замуж за богатство и власть – уважаемой. Доброта, великодушие, благородство потеряли былой ореол славы, их обрели власть и деньги.

Все чаще города и села стали называть просто «зоной». Зона полной несвободы. Она же была причиной убийства гражданственности.

Выборы теперь напоминали нелепый спектакль. Если на первых этапах перестройки были возможны игры в демократию, то теперь, даже если это и происходило, то в самой небрежной угрюмой форме. Обе стороны (избиратели и избираемые) прекрасно знали о предстоящей, а затем реально произошедшей фальсификации выборов, но ни одна, ни другая сторона не предприняла ровно ничего, чтобы с одной стороны замаскировать, с другой – предотвратить процесс бесчестных выборов, так как обе стороны были уверены во всесильной инерции заранее отработанного сценария.

Сказывалась жестокая конкуренция за рабочие места, которых было отчаянно мало в северокавказском регионе на фоне гораздо большей плотности населения по сравнению с другими регионами страны. Это являлось одним из самых действенных рычагов управления на предприятиях и в учреждениях: не подчиняешься начальству – будешь уволен! А на твое место встанет более покладистый. В кодекс полного подчинения входила огромная шкала обязательств, начиная с обычной рабочей дисциплины до жестких предписаний по участию и голосованию в предвыборной кампании по воле «верхнего», которая порой проявляется только по умолчанию... Простая действенная формула подчинения, дальше которой можно не продолжать, так как она объясняла все: ответственность за материальное состояние своей семьи, образовательный и любой другой уровень детей и их отдаленные перспективы и т.д. и т.п. – все это ставило работника в полную зависимость от непосредственного начальника. Такая затяжная хроническая несвобода уже давно сформировала некий расхожий житейский кодекс «чести»: никогда не лезь ни в свои дела. Даже если с сотрудником творится явная несправедливость и беззаконие, вмешиваться в «чужие» дела стало считаться «дурным тоном». Тем более собственных проблем всегда хватало. Так стал обычной нормой принцип невмешательства – во всех отношениях. Разумеется, его оценочная характеристика не могла быть однозначной – хорошо, когда в отношении личных проблем сохраняется известный суверенитет. Но при отсутствии всяких прав рабочие коллективы вынуждены были закрывать глаза на произвол начальства и властей.

Та же крайняя степень несвободы постигла республиканский аппарат власти. Поставленный в жесткие рамки федерального подчинения, каждый чиновник любого ранга хорошо усвоил основной негласный лозунг: личное благополучие всецело зависит от неукоснительного следования предписаниям федерального Центра. Таким образом, местные чиновники выдерживали давление двух «испанских сапог»: местного и федерального. При этом Центр проявлял тот же принцип житейской «мудрости», то есть принцип «невмешательства» в отношении власти на местах: вы уж обеспечьте формальное соблюдение федеральных законов, а какими средствами вы этого добиваетесь – ваше личное дело…

Разумеется, находятся горячие головы, готовые воевать за элементарные гражданские права… пока не «умнели», не обзаводились семьями, а главное, пока не осознавали факт полной собственной уязвимости, понимая, что в случае чего правосудие их никогда не защитит (конечно, если только у такого революционера нет больших денег). Впрочем, люди с большими деньгами очень редко играли в такие несерьезные игры.

Таким образом, основными причинами убийства гражданственности стал авторитаризм управления на фоне массовой безработицы и жесткой конкуренции на рабочие места, двойной прессинг подчиненности верховной власти, тотальная коррупция, в первую очередь, в судебно-правовой системе.

Не последнюю роль играл известный местный фактор, который так и назывался – местничество, когда возникает некая круговая порука: каждый в той или иной степени доводится родственником каждому другому… Это – еще одна причина так называемой «толерантности», которая давно превратилась в беспринципность, зачастую – преступную. Ситуация усугублялась другим фактом, который являлся общим родовым пятном северокавказских народов: в глубине души ни один кавказец не воспринимал всерьез политические процессы. Они походили на дурной спектакль, достойный тихого осмеяния. Вы играйте в свои игры, а мы будем играть в свои. Театральные подмостки, которые никогда не соприкасаются… В каждом таилось наследственное недоверие к играм власти, а народный инстинкт почти никогда не подводит... Но если эта охранительная народная черта (которую впору назвать национальной) когда-то срабатывала в пользу самого народа, то сейчас она стала работать в противоположную сторону – на интересы власти. Поэтому Северный Кавказ на выборах стал реальным оплотом федеральной власти, обеспечив им выборный успех без лишних хлопот.

Но стариков изумляла не абсолютно ожидаемая фальсификация выборов, а 100-процентная готовность подчинения им.

Казалось бы, спасительный якорь – освободительная роль интеллигенции как «выразителя и вдохновителя» политической активности общества. Если подобное определение все еще оставалось актуальным в конце XX века, то в XXI оно оказалось совершенно утрачено. Но почему? Полная апатия нынешней интеллигенции во многом еще была обусловлена всесильной генетической памятью о регулярно возникающих в каждом столетии «зачистках», начатых в обозримой истории со времен опричнины: красных, сталинских, невидимых брежневских гонений… Но это безразличие так упорно и длительно протекает, что его уже трудно назвать обычной апатией – это новое приобретенное качество в результате «естественного отбора» – конформизм.

Где, на каком этапе мы окончательно потеряли тот самый невидимый стержень, который всегда больше всего ценился в каждой личности и народе на Кавказе, – чувство собственного достоинства? – вопрошали старожилы, еще помнящие о чести. Абсолютно иррациональный, этот стержень неизменно проявлял себя вопреки обстоятельствам. Очевидно потому, что именно он во все времена, при самых страшных катаклизмах позволял сохранять свое человеческое лицо.

За это время был построен новый величественный дворец «Морального Закона», напоминающий гигантскую тюрьму. Его Жернова равнодушно, бесперебойно перемалывали судьбы тех, кто оказался вне Закона, чтобы неповадно было другим, тоскующим по свободе и любви, нарушать незыблемые границы, которые воздвигли сами же люди.

Появилась новая, продажная любовь. В сумраках ночных рынков, площадей и закоулков останавливалась какая-нибудь тихая иномарка, отливая мягким тысячедолларовым сиянием, из окна высовывалась волосатая рука с голубыми купюрами, и к ней со всех сторон, трепеща прозрачными ночными крыльями, стекались стайки новых юных жриц.

Запретная любовь и Продажная любовь захлестнули все пространство, но, скрытые целомудренным мраком от глаз непосвященных, стали теперь ночными, невидимыми.

Из-под многотонной социалистической литературы, сложившей великую сагу о советском социализме, выпросталось обнаженное, удивительно уродливое детище, названное «Гласность», за которую были отняты жизни десятков талантливых журналистов. Но вскоре гласность превратилась в любимую народную игру, которая была одинаково популярна во всех слоях населения: у бедноты она все еще будила надежду, богатым приятно щекотала нервы, походя на бесплатный массаж, но больше всего удовлетворяла власть имущих, так как при соблюдении принципа полной демократии гласность эта ничего не меняла, но зато позволяла «выпускать пар» особо недовольных. Поэтому верхушка… «финансовой пирамиды» прониклась удивительной и даже редкой лояльностью к Гласности, если только в ее вольных текстах не фигурировали конкретные фамилии, преступность которых публично доказывалась. Авторы таких текстов, совершенно утратившие чувство меры, очень часто навсегда исчезали.

Итак, все меньше и меньше оставалось островков суши, которые не затопила бы могущественная стихия доллара.

Началась война нового демона – преступности. Если кривая жизненного уровня давно свалилась в пропасть нищеты и умудрялась падать еще ниже, то кривая преступности превзошла все мыслимые верхние пределы. Квартирные кражи стали столь часты, что вскоре все окна первых этажей ощерились стальными и железными прутьями и решетками. Однако вскоре этот вид преступлений уже сходил за невинное баловство, ибо участились убийства и насилия. Их характер был столь изощренный и жестокий, что озноб пробивал даже видавших виды «стариков» из МВД. По всем каналам TV почти круглосуточно транслировали хронику чудовищных «разборок» преступных группировок. Они уничтожали друг друга, деля сферы влияния «новых» боссов, которые отказывались платить, – это были известные и объяснимые версии. Но гораздо больше было преступлений необъяснимых и нераскрытых.

Если за 70 лет советской власти выросло семь крупных индустриальных заводов, в двух из которых работало по десять тысяч человек, и шесть больших фабрик, то и теперь вырастали роскошные заводы алкогольных и безалкогольных напитков. Множились бензозаправки и игорные дома, являя собой высшее достижение местной архитектуры. Все эти новые объекты были оснащены по последнему слову западной техники и почти не требовали рабочих рук. Наряду с ними множилась огромная толпа безработных: она утопала в пьянстве, лишалась крова и перетекала на улицы. Если во времена войны народ насильственно изгоняли с родных мест, то теперь почти все добровольно уезжали в поисках работы, ибо рабочих мест больше не было.

Такого числа бездомных не бывало даже во времена Второй мировой войны. Они слонялись по площадям, рынкам и вокзалам, спали на скамейках парков; в самых оживленных местах просили подаяние в невероятных позах инвалидов, и старые адыги, не глядя, отдавали им последние гроши, покрываясь краской возмущения и стыда, но при этом молчали, – названия этому они не знали, да и не могли знать, ибо такого не было испокон веков. Однако никаких оснований для беспокойства подобное положение не должно было вызывать: по всем республиканским средствам коммуникации «Последние новости» внушали необыкновенное умиротворение – ведь согласно им, последним новостям, в республике продолжался неуклонный подъем экономики, повышался уровень зарплаты, была решена проблема ее своевременных выплат и каждый колхоз «был готов к севу», даже если он уже давно развалился. Но при этом народ почему-то продолжал нищать. Экономисты про себя ужасались: дефицит республиканского бюджета составлял 75%. На этот факт ужасалось федеральное правительство, которое выдавало 85% дотаций из центра, однако во время очередных и внеочередных проверок на бумагах дебит строго соответствовал кредиту. Одновременно с этим тихие, доселе скромные улочки центра будто очнулись от сонной хляби семидесятилетнего советского прозябания: их кварталы, расчищенные энергичными бульдозерами от былых ветхих построек, стали прорастать огромными домами с высоченными заборами, которые не в силах были утаить бьющей в глаза роскоши. Большая часть таких домов принадлежала «слугам народа». Впрочем, скоро и для них наступили тяжелые времена. Например, в один страшный день был ограблен один уважаемый член правительственной «верхушки», и по сводкам скрупулезных блюстителей порядка, размер похищенного составил один миллион рублей и 356 тысяч долларов, а также золотые украшения в половину этой суммы. У другого пострадавшего начальника Госинспекции сумма похищенного составила два миллиона долларов. Из дома (одного из трех зарегистрированных) бывшего директора бывшего крупного завода был украден один миллион долларов; 220 тысяч долларов – у скромного преподавателя вуза и 550 тысяч – у менее скромного. При этом пострадавшие деликатно избегали огласки, особенно в СМИ, не желали справедливого возмездия грабителям (по крайней мере, вслух), словом, вели себя достойно и даже интеллигентно, – впрочем, как всегда. Новоявленные Робин гуды, однако, несколько отличались от своего легендарного предшественника – все награбленное они не раздавали бедным, как английский чудак, а оставляли себе; таким образом, их богатство было результатом двойного ограбления, народного и частного. В народе стали раздаваться странные реплики: «наше добро теперь делят два сорта бандитов – легальные и нелегальные. Это неравная война – ведь легальные представляют власть». Однако подобная ересь глохла в народе и ее никто не слушал, так как все народные оппозиции были раздавлены и заменены на правительственные, но с народными названиями, и при торжественно провозглашенном статусе Демократии установилась невиданная для адыгов всех времен абсолютная монархия доллара.

Между тем частные особняки росли так же быстро, как нищета, представляя эклектику нового времени. Они напоминали роскошные дворцы, которые возводились на руинах любой цивилизации, знаменуя собой глубокое агональное дыхание умирающей Советской империи. Иногда новые маленькие империи раскидывались на полквартала, подавляя своим величием бедных соседей и служа действенным стимулом для богатых, которые в своем «новом» азарте стремились превзойти дерзкого выскочку. Пожалуй, ни одно время не знало совмещения стольких стилей. Излюбленные классические колонны, подпирая потолок архитектурных шедевров, венчались обильной лепкой стиля барокко. Барочный стиль был, пожалуй, доминирующим в интерьере комнат, которых насчитывалось на традиционных трех этажах этак …надцать, не считая обязательной сауны, бильярдной, зимнего сада и бассейна. Потерянные гости разом отражались в многочисленных зеркалах в обрамлении нежной лепки, встроенных в стены. Ноги тонули в персидских коврах. Импортная мебель разных комнат тоже была сочетанием необозримого стилевого диапазона: от кокетливого изящного рококо до свободных абстрактных форм авангарда, некоторые детали которого первоначально вызывали недоумение самих хозяев относительно назначения. Узнай кто из них, что в иной комнате стиль ампир тесно соседствует с сюрреализмом, – искренне удивился бы. Пустоты, образовавшиеся между мебелью, были отданы громадным напольным вазам местного производства с перламутровым благородным окрасом. В них рдели охапки искусственных роз, потрясавших воображение самой взыскательной публики. Впрочем, искусственные цветы частенько свисали с балюстрад, изредка оплетали колонны вне и внутри дома, проходы и двери. У мирно дремавших фонтанов близ фасадов при появлении любопытствующих начиналась цвето-световая, водная и музыкальная истерика; зазевавшийся гость вздрагивал, а хозяева добродушно смеялись. Но тайной гордостью обитателей особняков был водопад в бассейне, с цветной подсветкой.

Среди них находились настоящие любители старины. Они помещали мраморные нагие фигурки в свои дома, а некоторые для особого эффекта покрывали позолотой. Один из истинных «знатоков» античности заказал копию Венеры Милосской из Москвы, а после получения груза предъявил иск железнодорожной кампании за то, что товар доставили с отбитыми руками.

В счастливом положении «новых» избранников судьбы (составлявшем не более трех процентов всех граждан) оказались преимущественно те, что вовремя распознали и применили игривый характер нового законодательства, обладавшего двумя сторонами: одной – справедливой и строгой (с этой стороны закон декларировался по всем средствам коммуникаций с самыми неприступными серьезными интонациями, таким же он печатался в солидных государственных талмудах, учебниках и прессе); и другой – которая позволяла тот же закон купить за деньги, а если он оказывался неподкупен, – то за большие деньги.

Так вместо обещанного коммунизма, в теплом чреве анархического капитализма (по иронии судьбы повторенного на свой манер 100 лет спустя после американского и 150 – после европейского), нарождался новый, доселе неведомый адыгам класс, который родился в срок и застенчиво спрятал свое скромное новорожденное чело за пластиковыми окнами новомодных коттеджей или, чаще, огромных домов, далеких от архитектурных канонов.

Но федеральное правительство закрывало глаза на эти невинные региональные «слабости», которые только дублировали в миниатюре модель жизни в центре. В свою очередь, модель новой жизни Центра при всем величии новой роскоши была лишь скромной миниатюрой по сравнению с мировой. Правда, о последней лишь можно было догадываться, так как она была за семью печатями, то есть не просто теневой, а вообще невидимой. Ходили темные слухи о том, что известные мировые купцы, которые значились всего лишь скромными миллионерами, что даже не дотягивали до миллиардной планки, на самом деле владели триллионами и были богаче самых богатых стран, что на самом деле они – тайные вершители человечьих судеб. Но почти никто не сомневался, что это были лишь досужие домыслы.

Итак, невинные региональные «слабости» казались такими еще и в сравнении с фактом значительно более серьезным, ибо Северный Кавказ снова пылал в огне, будто не было ста тридцати лет призрачного мира. Населявшие Кавказ коренные народы теперь никак не могли поделить между собой исконные земли, розданные щедрой рукой нескольких советских правителей (например, огромные пустующие пространства земли многих депортированных народов, которые после возвращения обнаружили заселенными). После крушения советской конституции, остова рухнувшей Советской империи, былые советские земли оказались как бы ничьи. Силясь восстановить историческую справедливость, народы Кавказа оказались в вакууме постсоветского законодательства, совершенно парализованного московским путчем, которое так и не оправилось от его сокрушительного удара. И тогда полилась кровь «межнациональной розни».

Другие хотели выйти из состава нового Федерального Союза. Но этому препятствовал Центр, и так как ему оказывали упорное длительное сопротивление, решили, как встарь, не мудрствуя лукаво, уничтожить несговорчивую часть народа, которая составила по досадному недоразумению большинство. Взрывы возмущенной мировой общественности гасли под весомыми аргументами мудрого правительства, которое не желало терять нефтяную республику, щедро кровоточащую самой ценной «зеленой» нефтью. Оно откровенно ссылалось на закон, принятый очередной Международной Конвенцией, который в отличие от былого советского «права любого народа на самоопределение» лишал автономные республики этой незаслуженной возможности. В результате был разбужен древний и слепой Кавказский Дьявол – кровная месть. На этот раз он был страшен как никогда, питаясь исторической памятью прежней Кавказской войны и назревшего религиозного экстремизма. И мир содрогнулся от небывало мощной волны терроризма. Почти ежедневно взрывались жилые дома и больницы, рынки и школы, вокзалы и машины, поезда и самолеты, унося тысячи невинных жизней. Однако и тогда никто особенно не распутывал и не вникал в этот ослепляющий клубок кровавых причин и следствий.

Само понятие «кровной мести» наполнилось неведомым новым содержанием. Если исстари проливали кровь за кровь, то теперь кровь проливалась за деньги, даже за ничтожные.

В воздухе витали странные разговоры, что Кавказ – вечный полигон для новых войн, что новая кавказская война «удобна» теперь для отмывания чьих-то баснословных грязных денег. «Чьих денег?» – силился понять народ, но не находил ответа, да и были эти разговоры только досужей болтовней дураков.

После 70 лет ежедневных уверений красных лозунгов и всех советских средств коммуникаций о советском интернационализме, равенстве и дружбе всех народов, ожил и воссиял миф о кровожадных кавказцах, особенно поражавший непритязательное воображение простаков. Никто серьезно не препятствовал процветанию возрожденного мифа – он был удобен, так как легко объяснял то многое, что никак не могло быть оглашено и принято ребяческим сознанием народа. Популярная молва о свирепых головорезах породила хорошо отлаженный класс молодых неонацистов, которые до смерти забивали простых прохожих только потому, что те были «черными». Убивали стариков. Убивали детей.

Впрочем, эти и подобные им проблемы не могли всерьез привлечь внимание «новых» – их заворожило золотое сияние российского Кольца всевластия. Еще бы, ведь иные из них в своем золотом азарте в рекордный срок превзошли по миллиардному долларовому состоянию монархические династии, существующие сотни лет, взять хоть ту же королеву Англии. Те, что нажили свой капитал, выбравшись из бездны нищеты и голода, поклонялись золотому кольцу особенно страстно, ибо он с беспросветного дна вынес их на сияющую вершину достатка и могущества. Но дети их, выросшие на отцовском добре, чаще всего проникались презрением ко всему на свете, так как за родительские деньги покупалось всё и все, и они оценили продажность мира и призрачность денег. Деньги не утоляли жажды духа и не отвечали на вопросы ищущих. Они проникались презрением к отцам за их слепое идолопоклонство, утверждавшим, что только деньги – власть, могущество и счастье. Так они стали свидетелями, как тысячный раз был отлит Золотой Телец, вслед за первым, у горы Синай. Но эти, дети новых, оказались перед бездной куда более страшной, чем их отцы в свое время.

Увидели адыги, что жизнь приобрела странные свойства: обрывались дружеские и кровные связи, радость теперь больно била в глаза, как яркая вспышка, и так же мгновенно исчезала. Мораль напоминала ту, что обычно применялась на зоне для выживания: никому не верить, никому не жаловаться, никого ни о чем не просить. Восторг больше походил на пароксизмы, будто в момент появления уже содержал в себе агонию конца. Построенные народные театры опустели, артисты и музыканты играли для самих себя, чтобы не забыть о собственном призвании. Благоухающие первоцветы, что расцветали по весне, оказывались необыкновенно ярких кричащих оттенков, как бывает у ядовитых экзотических цветов, но, выплеснув все краски, они тотчас увядали. Из пустых подвалов самых старых больших домов раздавались порой крики и стоны, которые становились все отчетливее и яснее. Поговаривали, что здесь под громкую музыку когда-то расстреливали «врагов народа», в результате чего исчез почти весь народ. Теперь опустевшие города и села заселялись невидимыми привидениями, да и немногие живые мало чем отличались от них. Какая-то сонная одурь стелилась по земле, парализуя волю и желания. Мужчины перестали исполнять супружеский долг, женщины – продолжать род, а брак превратился в мертвый склеп. Никто не мог объяснить эти странные явления, кроме стариков. «Разве может появиться что-то живое на земле, в недрах которой покоятся безымянные кости мертвых, которых уже всемеро больше, чем живых? Они появлялись во все времена и продолжают появляться сейчас. Они дошли уже до седьмого дна земли. Проклята бывает земля, переполненная такими костями. Они не освящены обмыванием, молитвой и обрядом, – сурово твердили старики. – Поэтому этим мертвецам нет покоя, поэтому их мертвенный холод забирается наверх, проникает в жилища живых, лишает живых любви и жизни, убивает тепло и радость». Но никто не верил им, считая, что старики выжили из ума.

Однажды обнищавший усталый народ так изнемог, что закрыл глаза и уснул. Тем временем сменялись правители, выбранные как будто бы его безвольными сонными руками. Входили в силу адепты новой религии. Они разобрали его ветхую лачугу, самого поместили на плотик и пустили по волнам. Но те, что оказались рядом с ним наплаву, становились день ото дня все ненасытнее: они раздели его, не оставив на теле исподнего, забрали из-под него утлый плотик и пустили по волнам на съедение рыбам. Но, идя ко дну и задыхаясь, он очнулся, собрал всю силу и вынырнул на поверхность. И нагое, величественное тело преодолело морские мили одним гребком, и соленые волны были для него первородными водами, а берег, которого он достиг, – крепкими руками повитухи. Так народ родился вновь и увидел смутные очертания новой грандиозной вершины, на которой восседала птица Симург. Один глаз её был устремлен на восток, другой – на запад, хвост повернут северу, а клюв – югу. Она упиралась цепкими лапами на сияющую вершину, а над древней головой её реял свободный дух великого Тха. Перед ней струилась неиссякаемая река, которая несла свои воды из прошлого в будущее, а позади горы неслись струи из будущего в прошлое. И те, что различили сияющий свет вершины, узнали, куда идти.


Фрагмент из параграфа «Друг нашей семьи»

(основано на исторических фактах)


«…Был расстрелян первый председатель республиканского Союза писателей, который только образовался, он же – директор НИИ, талантливый, веселый, молодой, его еще рассмешил важный вид типа из НКВД, одного из тех, кто за ним приехал. Был расстрелян другой директор НИИ, творческий, светлый человек, и поэт, который восторженно и искренно писал о советской партии, абсолютно веря в нее… Расстреляли почти всех составителей нового кабардинского алфавита на основе русской орфографии. Был репрессирован и расстрелян молодой ученый, который перевел с русского на кабардинский учебник географии, и еще двое, что составили сборник кабардинских детских песен, – они уже лежали в типографии, но так и не были изданы. Погибли все работники издательства кабардинской газеты «Социалистическая Кабарда», не пожалели даже 23-летнего мальчишку – фотографа. Были расстреляны все составители «Кабардинского фольклора» вместе с добрейшим человеком и удивительным ученым М. Талпой, который перевел на русский все прозаические кабардинские тексты, написал блестящее предисловие, развернутые вводные статьи ко всем разделам, дал подробнейшие научные комментарии и разработал словарь… Были сосланы и расстреляны почти все прогрессивные литераторы и журналисты. Был уничтожен цвет первой национальной интеллигенции. Из неполных 300 тысяч человек, проживавших в нашей республике, было репрессировано 55 тысяч. Те, что случайно миновали репрессий 37 года, оказались в мясорубке 48–49 годов. Так что мало кто уцелел из настоящих… Такая судьба постигла балкарскую интеллигенцию, которая появилась на чужбине, так как весь народ был депортирован, и интеллигенцию всей страны…».


Фрагмент из параграфа «Собрание»

(основано на реальных фактах)


«…В наши дни свыше 3 млн. черкесов проживает вне исторической родины: в ряде стран Ближнего Востока, Северной Африки, Западной Европы, США, более чем в 40 странах мира. Преобладающая часть их живет в Турции, около 80 000 – в Сирии, около 65 000 – в Иордании. Как в странах Азии, так и Европы, за адыгами утвердился термин «черкесы». Черкесская диаспора образовалась в результате массовой депортации адыгов в Османскую империю в 1858–1865 гг.

В средние века одной из распространенных форм миграции черкесской молодежи был наем отдельных групп и лиц на военную службу в зарубежные, преимущественно восточные государства: в Египет, Османскую империю, Крымское ханство, Иран, Россию. В источниках встречаются описания вербовки черкесских юношей из обедневших семей османскими, крымскими и египетскими агентами. Черкесские наемники, удачно устраивавшиеся на новом месте и преуспевающие на службе, способствовали переселению к ним родственников».

«Цивилизация, созданная человечеством на земле, эфемерна. Она может исчезнуть в любой миг. А для нашего народа не меньшей реальностью является возможность исчезновения в рамках этой эфемерной цивилизации. Чтобы выйти из летаргического сна, затянувшегося на многие века, придется напрячь все силы. Прозреть невозможно без желания прозреть. Мы боимся открыть глаза и увидеть правду. Но если мы все-таки откроем их, то увидим, что мы в большинстве своем безыдейны, бездуховны, безбожны, что в наше «разгерметизированное» сознание льется постоянный, нефильтруемый информационный поток, из-за чего оно сильно деформировано. В нашей среде неуправляемо растет алкоголизм и наркомания. Наш язык поставлен на грань исчезновения. Мы разбросаны по всему свету, а те, которые живут на своей родине, расчленены и разобщены. Но самое главное, мы находимся в заблокированном, вакуумном состоянии. Нас нет для мира. Мы продолжаем спать, и во сне нам кажется все происходящее сном, который проходит. Между тем, человечество в своем развитии ушло далеко вперед.

Теперь у нас нет времени на длительное осознание и исправление положения, – вместе с тем, только шаг за шагом, декодируя все то, что произошло с нами, можно выйти из этого тупика. Решать свои проблемы революционным путем – огромная ошибка, трагизм и ошибочность его были доказаны на наших глазах. Путь этот лежит только через реформирование сознания. При этом весь поток самосознания следует направить в единое русло» (абзац из декларации Р. Цримова)

У нас до сих пор нет единой действующей координирующей программы, которая бы предусматривала развитие по всем приоритетным направлениям национальной культуры. Это кажется сейчас маловероятным в отношении политики и экономики, так как адыги оказались разбросанными по всему миру, и являются гражданами разных стран и республик. Но единая культурная программа – это единственная, хотя пока еще гипотетическая реальность.

Мы очень много должны сделать. Например, разработать собственную методологию изучения родного языка, исходящую из законов образования самого языка, с учетом развития современной лингвистической науки; приступить к написанию истории Черкесии безо всяких идеологических шор, отвечающей требованиям современной историографии.

У нас до сих пор нет добротного тома адыгских народных сказок, несмотря на существование государственных издательств (как нет их, кстати, на карачаево-балкарском и других языках северокавказского региона), для формирования национального художественного образа мышления, необходимого и действенного более всего в раннем детском возрасте.

В настоящее время мы не готовим специалистов, которые бы приступили к работе в крупных архивах разных стран, которые содержат ценнейшие нетронутые материалы по истории черкесов. Такими, в частности, являются материалы, находящиеся в библиотеках Лондона и Ватикана. Они до сих пор не востребованы нами.

Политики оказались достаточно прозорливыми, создав межпарламентскую ассамблею трех братских республик. Таким образом, они подготовили правовое поле разрешения этих реформ и многих актуальных вопросов, стоящих перед нашим народом. Сегодня мы собрались, чтобы хотя бы отчасти осветить реальное положение, в котором находятся адыги за рубежом.

Но сначала попытаюсь обозначить основными штрихами положение современных адыгов на старой исторической родине. Они проживают на территории нескольких разных республик: Республика Адыгея, Кабардино-Балкария, Карачаево-Черкесия, Моздок на территории Осетии, в котором проживают моздокские кабардинцы, Шапсугия на территории Краснодарского края. Об ассимиляции можно говорить как о перманентном устойчивом процессе в городах, где адыгские семьи живут среди полиэтнического населения. В условиях демократизации межличностных отношений число межэтнических браков возрастает. С другой стороны, продолжает усиливаться урбанизация, так как молодежь стремится в городские центры, где с большей вероятностью можно найти работу и получить образование. Таким образом, молодые люди покидают свои моноэтнические села и оказываются в городах с многонациональным населением. Этот фактор также усиливает ассимиляцию. Несмотря на то, что адыги на исторической родине проживают в пяти местах, территориально они слишком разобщены, чтобы была возможна естественная эндогамия. При сложившейся тенденции можно говорить о медленной ассимиляции адыгов и на исторической родине.

В настоящее время на всем пространстве Российской Федерации обозначился выраженный демографический кризис. Он особенно болезнен в отношении малочисленных народов. Почти во всех республиках смертность превышает рождаемость, число разводов превышает число браков. Значительная часть молодых людей детородного возраста погибает от наркомании и алкоголизма. Высок процент общей заболеваемости и бесплодия среди мужчин репродуктивного возраста. Следствием является печальный факт, что множество молодых женщин так и не выходит замуж. При этом давно распространенная западная модель жизни женщин, имеющих детей вне брака, все еще недопустима для черкесского образа жизни в силу известной этнопсихологии. Высок процент хронических заболеваний среди всех возрастных категорий детей. Небольшое количество молодых людей, добившихся значительных финансовых успехов, причисляется к группе риска, так как подвергается систематическому вымогательству. Среди них высокий процент насильственной смертности. Очень высок уровень безработицы, при этом почти отсутствуют государственные дотации. 80% населения живет за чертой бедности. Огромное число молодых людей трудоспособного цветущего возраста ежегодно покидает республику, чтобы найти работу. Это преимущественно самый потенциальный, интеллектуальный состав молодежи, который не находит профессионального применения, – таким образом происходит неуклонная «утечка мозгов». Все это – на фоне разгула преступности, агонирующего государственного производства и неустойчивого частного предпринимательства; парализованного, почти неработающего законодательства, раздутых фискальных, силовых, таможенных учреждений, тотальной коррупции и взяточничества.

В результате Кавказской войны адыгов осталось, по независимым данным, от трех до пяти процентов. Прецедентом является не геноцид, (геноцид, увы, стар, как этот мир), а то, что эта правда тщательно скрывалась все 70 лет советской власти и до сих пор скрывается от общественности. Во всем мире хорошо известен геноцид африканских негров, евреев, американских индейцев, колониальные войны по освоению Америки, Африки и Австралии. Они усвоены мировым сообществом. Они служат уроком. Факт геноцида черкесов до сих пор официально не засвидетельствован правительством этой страны. В странах Востока и Запада, всего прогрессивного человечества об истории черкесов знают гораздо больше, чем на исторической родине. От кавказской войны здесь всегда хотели отмахнуться, как от досадного недоразумения. Именно поэтому мы теперь снова стоим на пороге новой кавказской войны.

Если нынешнее правительство, несогласное с подобной лицемерной политикой замалчивания имперской Россией и советских предшественников, сегодня радикально меняет курс, то факт геноцида северокавказских народов должен быть признан и оглашен, чтобы подобное больше не повторилось. Должны быть организованы фонды поддержки репатриантов на государственном уровне, начиная с центра, кончая властными структурами на местах. Но пока ни одной официальной инициативы нет. Любые инициативы снизу гасят старыми, как мир, традиционными методами, называя, например, их националистическими, прикрывая таким образом собственный примитивный колониальный курс политики и примитивный очевидный шовинизм. Почему это так? Что это – продолжение пресловутого колониального курса царского российского и советского правительств другими закамуфлированными способами? Или другое: хроническое игнорирование вопроса национальных меньшинств, которое сегодня выросло в проблему не только государственного, но мирового значения?

Или это имеет еще более порочные политические корни, – например, национал-шовинистическая почва, на которой могла произрасти позорная Афганская война, взращенная на лже-патриотизме? Не о таком ли «патриотизме» говорил Оскар Уайльд: «патриотизм – добродетель злодеев»? В результате своими цветущими жизнями расплатились 15 тысяч российских юношей.

Заложником бесконечных проявлений одной и той же преступной политики становятся все народы Российской империи, в первую очередь, русский. Иначе не может быть: ведь имперская и колониальная политика антинародна и в целом антигуманна. Она такая же, как все другие мировые – ни хуже и не лучше: бессмертный многоглавый дракон, который требует для своей безразмерной утробы все новые и новые жертвы. Это «лицо» самой политики. Но кто же те, что ее «делают»? Кто управляет «драконом»? Управленцы никогда не снимают шапку-невидимку.

Это – еще один страшный обман, который порождает новые обманы, новые войны и новые беды. Сегодняшняя горячая точка – Северный Кавказ – это результат колониальной лицемерной политики всех предшествующих правителей и правительств. При сегодняшнем небывалом, гигантском переделе имущества рухнувшего Союза этими политиками раздуваются старые как мир конфликты, которые срабатывали везде и всегда: сословные, межнациональные, межконфессиональные, – с одной единственной целью: отвлечь внимание самих народов от гигантских неконтролируемых финансовых потоков. Те же конфликты не так давно – всего лишь столетие назад – срабатывали для колонизации Кавказа и его народов.

Только мы сами можем сделать из опасно тлеющего Кавказа Кавказский меловой круг, очертив вокруг него заветное священное кольцо неуязвимости. Это под силу только нам самим: остановиться, заглянуть глубоко внутрь себя, где таятся неисчислимые разрозненные резервы. Их следует ясно увидеть и собрать воедино…».


Мадина ХАКУАШЕВА


 

 

лента новостей

посещаемость

Посетители
1
Материалы
1121
Количество просмотров материалов
3773684